Читалка - Детство (Повесть)

фисташки, миндаль, урюковые зерна, леденцы, парварда, фигурные пряники («хлебцы-лошадки»), петушки. Нам, конечно, это недоступно, для нас даже со стороны поглазеть на все эти богатства большое удовольствие.

Не зная устали, мы бродим по ночному базару, заглядываем во все уголки. А незадолго до полуночи бежим на крышу медресе. Заискиваем перед барабанщиком, который уже стоит у костра, подогревая огромный барабанище: «Дяденька, дайте мне — я подогрею!» «А я дрова в костер буду подкладывать!» Тучный барабанщик, продолжая заниматься своим делом, строго кричит на нас. «Ступайте, ступайте отсюда! Убирайтесь!» Мы отходим в сторонку, присаживаемся на корточки и с нетерпением ждем наступления полуночи. Ровно в двенадцать раздается грохот подогретого барабана: «така-тумбака-банг», сопровождаемый звонкими трелями сурная. Мы слушаем, позабыв обо всем на свете. Бой барабана оповещает о наступлении полуночи. Все мусульмане от малого до старого поднимаются для очередного разговенья. Смотря по достатку, готовят плов, шурпу, шавлю, а те, кто победнее, довольствуется хлебом и чаем.

Послушав барабан, мы отправляемся по домам. Бабушка с матерью каждый раз встречают меня укорами:

— Ты и страха не знаешь, джинов и тех не боишься!

Я оправдываюсь:

— Да я один, что ли, хожу? Я с товарищами.

Как-то вечером я никуда не пошел. Соскучившись один, рано лег в постель. Но часов около десяти, наверное, во двор вбежали взволнованные ребята.

— Вставай, Мусабай! — с ходу закричал Тургун, поблескивая глазами. — Слышал, что случилось? Белый царь в войну вступил! С германом, что ли, — название, чтоб его, трудное такое, — воевать будет. На Шейхантауре разговоров всяких — полно!

Я вскочил с постели:

— Правда?!

— Конечно! Белый царь, он, знаешь, в самом Петербурге живет! — поясняет всегда и обо всем осведомленный Тургун.

— А на Шейхантауре — все до одной лампочки поту — шили. Шуму поднялось! Народ сразу врассыпную, — говорит один из мальчишек.

— Что там такое? —

спрашивает со двора мать.

В это время из-за дувала доносится звонкий голос тети Рохат:

— Подружка, слышали? — Стоя на лестнице, она продолжает громким шепотом: — Война, говорят, начинается. Белый царь указ дал. Муж только что прибежал с улицы. Говорит, несколько больших царств вступают в войну…

— Аллах да отвратит от нас лик войны! — печально говорит мать.

Спотыкаясь в темноте, во дворе появляется учительница:

— Несчастье обрушилось на голову парода, слышали, Шаходат-бану?

— Да-да, слышали, — разом отвечают мать и тетя Рохат.

Учительница всходит на террасу, садится у чирака. Обернув вокруг головы один конец платка, другой забрасывает за спину. Говорит:

— Россия — далекая огромная страна. Ни конца ей, ни края нет. Вот, Туркестаном враз овладела. Младший брат мой говорит, что сила царя Николая велика, как у орла, к примеру, и солдатам его будто бы счету нет, как муравьи кишмя-кишат. Но брат говорит, что царь германов, он тоже хитер и коварен. Словом, светопреставление начинается, Шаходат-бану. Пусть сам всевышний сохранит нас, мусульман, пусть он сам будет нам прибежищем и защитой!

— Мусульмане смирные, как овцы, они самые кроткие из всех рабов божьих, — говорит мать.

В разговор вступает из-за дувала тетя Рохат:

— Трудно, ой как трудно будет беднякам! Цены теперь, вот посмотрите, подскочат до самых небес.

Обменявшись новостями, они расстаются — учительница уходит со двора, тетя Рохат слезает с лестницы. Расходятся по домам и мои товарищи. А я еще долго лежу, предаваясь размышлениям.

Приготовив плов, мать велит будить бабушку.

— Бабушка, бабушка, война началась! — тихо шепчу я.

— А? Что он болтает тут? Не накликай лиха! — вздрагивает бабушка.

Я подтверждаю новость. Бабушка сурово хмурит брови:

— Недаром сон у меня был беспокойным, кошмары всякие виделись. Всевышний да смилуется над нами, мусульманами! Николай здорово-таки давил народ, вот ему и наказание. — Она подходит к арыку и шумно плещется, умываясь

.

* * *

Баи Туркестана, помещики, кулаки радуются. Вопят: «Его величество белый царь вступил в войну. Мы безусловно одолеем врага, закончим поход победой!» Царская полиция держит жителей Ташкента в еще большей строгости. В народе нарастают беспокойство, тревога.

— Остерегаться надо! — шепотом наставляет дед своих подмастерьев и учеников. — В последнее время полиция рыщет всюду, шпионов-соглядатаев развелось видимо-невидимо. У них есть тысячи всяких способов, хитростью, обманом наведут на разговор, а потом возьмут да и схватят. Никогда не жалуйтесь, что жизнь стала тяжелой, что на голову нашу обрушилось много бед и несчастий. Знаю, жизнь наша стала трудной, очень трудной. Но горе и гнев надо таить в себе. В чайханах, на улице помалкивайте. А если заприметите какого соглядатая, сейчас же вставайте и уходите.

— Э, отец, что суждено, того не минуешь, — говорит пожилой подмастерье.

В доме у нас еще чаще, чем прежде, стали собираться соседки. Раньше говорили о ворах, бродягах, о распутных мужьях. Но с началом войны такие разговоры были забыты. «Матка» этих посиделок, старая учительница, рассказывает все, что слышит от родни, от своего младшего брата..

— Слушайте! Нет конца ужасам. Все государства разделились на две стороны. Всюду начались жестокие сражения, — говорит старуха. — Тяжко, тяжко народу, очень тяжко! Сгинуть им, царям, разве нельзя было всем государствам жить в ладу, в дружбе?! У каждой стороны солдатами хоть пруд пруди. На морях корабли гибнут, тонут. Да, все, что я говорю вам, сущая правда, от младшего брата своего слыхала. Особенно велики коварство и хитрость германа: разные там исполинские пушки у них, всякое уму непостижимое оружие. Словом, всего и не счесть.

У всех только и разговоров, что о войне, и о том, что происходит в Ташкенте.

— Ваш Гаффар, сдохнуть ему, принес откуда-то новость, — говорит тетя Рохат, вскидывая сплошные, наведенные усьмой брови и продолжая заниматься разложенной па коленях вышивкой. — Несколько мужчин