на отдыхе вдалеке от своей подруги оказываешься. Так всё устроено. И никто ничего здесь не изменит, не сделает по-другому.
— Но я же с тобой сделала.
— Что ты сделала?
— Теперь ты не сможешь заниматься этим пагубным сексом.
Страшная мысль словно током ударила меня, стала изгонять прекрасное чувство, рождённое ночью.
— Что ты сделала, Анастасия? Что? Я теперь... Я, что же, теперь... импотент?
— Наоборот, ты теперь настоящим мужчиной стал. Только обычный секс тебе будет противен. Он не принесёт того, что испытал ты, а испытанное тобой возможно только в случае желания иметь ребёнка и чтобы женщина желала от тебя того же. Любила тебя.
— Любила? Да при таких условиях... За всю жизнь всего несколько раз и может произойти...
— Этого достаточно, чтобы всю жизнь быть счастливым, уверяю тебя, Владимир. Ты поймёшь... Почувствуешь позднее... Вступают люди, и помногу раз, лишь плотью в связь, они не знают, что истинного удовлетворения, используя лишь плоть свою, познать никто не сможет. Мужчина, женщина, во всех соединившись планах бытия, в порыве вдохновенья светлого, в стремленье к сотворенью, великое испытывают удовлетворенье. Создатель только человеку дал познать такое. Не мимолётно удовлетворенье это и с плотским его сравнить нельзя. Надолго ощущения о нём храня, все планы бытия счастливым сделают тебя и женщину! И женщину, способную родить по образу, подобию Создателя творенье!
Анастасия протянула свою руку в мою сторону и попыталась подвинуться. Я быстро отскочил от неё в угол землянки и крикнул:
— Освободи выход по-хорошему!
Она встала. Я вылез наружу, попятился от неё на несколько шагов.
— Ты лишила меня, может быть, главного удовольствия в жизни. К нему все стремятся, о нём все думают, только не все вслух говорят.
— Иллюзия, Владимир, эти удовольствия. Я помогла тебе избавиться от страшного,
пагубного и греховного влечения.
— Иллюзия не иллюзия, всё равно, всеми признанное удовольствие. Не вздумай избавлять меня от других, как тебе кажется, пагубных влечений. А то выберусь отсюда — ни с женщинами пообщаться, ни выпить, ни закусить, ни покурить! Непривычно такое для большинства в нормальной жизни.
— Ну что же хорошего в выпивке, курении, бессмысленном и пагубном переваривании такого огромного количества мяса животных, если столько прекрасного растительного создано специально для питания человека?
— Вот ты и питайся своим растительным, если оно тебе нравится. А ко мне не лезь. Для нас удовольствие многим доставляет курить, пить, за столом хорошим посидеть. Принято так у нас, понимаешь? Принято!
— Но всё, что ты назвал, плохо и пагубно.
— Плохо? Пагубно? Если гости ко мне на торжество придут, за стол сядут, а я им: «Вот орешков погрызите, яблочко скушайте, водички попейте и не курите», вот тогда будет плохо.
— Разве самое главное, когда с друзьями собираешься, за стол сразу садиться, пить, есть и курить?
— Главное или нет, неважно. Так принято во всём мире всеми людьми. В некоторых странах даже блюда есть как бы ритуальные, индейка, например жареная.
— Не всеми людьми и в вашем мире это принимается.
— Пусть не всеми, но я-то живу среди нормальных.
— Почему ты считаешь окружающих тебя наиболее нормальными?
— Потому что их большинство.
— Это недостаточный аргумент.
— Для тебя недостаточный, потому что тебе объяснить невозможно.
Злость на Анастасию стала проходить. Я вспомнил, что слышал о лекарственных препаратах, о врачах-сексопатологах и подумал: «Если она как-то навредила мне, то врачи смогут исправить положение», и сказал:
— Ладно, Анастасия, договоримся так, я на тебя больше не злюсь. За прекрасную ночь тебе спасибо. Только ты больше сама не
избавляй меня от моих привычек. А с сексом я поправлю дела с помощью наших врачей и современных лекарств. Пойдём купаться.
Я направился к озеру, любуясь утренним лесом. Снова стало возвращаться хорошее настроение, а она — на тебе! Идёт сзади и говорит:
— Не помогут теперь тебе лекарства и врачи. Чтобы вернуть всё, как было, им необходимо будет стереть из твоей памяти происшедшее и то, что ты чувствовал.
Я, опешив, остановился.
— Тогда ты всё верни.
— И я не могу.
Снова чувство бешеной ярости и одновременно страха овладело мной.
— Ты... Ну ты и наглая! Вмешиваешься и коверкаешь мою жизнь. Значит, гадости делать ты можешь? А как исправить — не могу?
— Я не делала никаких гадостей. Ты ведь так хотел сына. Но прошло немало лет, а сына у тебя нет. И никакая женщина из твоей жизни уже не родила бы тебе сына. Я тоже захотела от тебя ребёнка, и тоже сына. А я могу... Так почему же ты заранее беспокоишься, что тебе будет плохо? Может быть, ты ещё поймёшь... Не бойся меня, пожалуйста, Владимир, я совершенно не вмешиваюсь в твою психику. Это само произошло. Ты получил то, что хотел.
Ещё мне очень сильно хотелось бы избавить тебя от хотя бы одного смертного греха.
— Какого это?
— Гордыни.
— Странная ты. Философия твоя и образ жизни нечеловеческие.
— Что же во мне нечеловеческого такого, пугающего тебя?
— В лесу живёшь одна, с растениями общаешься, зверями. Никто у нас даже приближённо так не живёт.
— Как так, Владимир, почему же?.. — взволнованно заговорила Анастасия. — А дачники, они тоже с растениями и животными общаются, только пока неосознанно. Но потом они поймут. Многие уже понимать начинают.
— Ну надо же! Дачница она. А луч этот твой. Книг не читаешь, но знаешь много. Мистика какая-то.
— Я всё постараюсь объяснить
