Читалка - Ночь без права сна

в «Акционгезельшафтсбанке» неприкосновенными оставались три миллиона, которые банк обязан был выплатить наследнику в день его совершеннолетия.

«Старый кретин! Думал, что все предвидел. А до того додуматься не мог, что сын его окажется бесплоден…»

Пани Барбара Домбровская и Анна не могли знать, что у хозяина этого дома было заведено правило: всех посетителей слуга заводит в кабинет, а сам выходит доложить…

В кабинете посетители сначала рассматривают картины, обстановку, а потом беседуют о своих делах, иногда и о таких, в которые не хотели бы посвящать адвоката. Тем временем Людвиг Калиновский незримо присутствует в этом же кабинете. Он отлично видит посетителей и слышит их разговор.

Вот и сейчас из соседней комнаты сквозь замаскированное в картине отверстие он наблюдает за родственницами мятежного генерала, который еще так недавно командовал бунтовщиками, захватившими на время власть в Париже.

Знаток женской красоты, Калиновский из своего тайного укрытия смотрел на Анну, как на чудесное видение, боялся пошевелиться, чтобы видение это не исчезло.

«Вот какой стала эта Аннуся… — не верил своим глазам Калиновский. — Хотя… покойница мать моя пророчила, что через несколько лет эта девочка будет самой красивой невестой во всей Австрии. Какая грация в каждом движении!»

Прошло около двадцати минут ожидания, и Анна раздраженно сказала:

— Не кажется ли тебе, мамуся, что пан Людвиг не так уж учтив? Заставить нас так долго ждать…

— Что ты, что ты, Аннуся, он добр и сердечен. Вот и ты сама…

Не успела женщина закончить мысль, как бесшумно отворилась высокая белая дверь и в кабинет вошел среднего роста брюнет лет тридцати пяти. Приветливо улыбаясь, с непринужденностью хорошо воспитанного человека адвокат галантно поцеловал дамам руки, извиняясь за то, что вынудил их ждать.

— Бог мой, в этой прекрасной даме я едва узнаю маленькую панну Аннусю! — мягко, дружеским тоном, каким обычно обращаются к детям, проговорил адвокат. — Я вас сейчас приятно удивлю

.

Он прошел в дальний угол кабинета, снял со стены небольшую картину и показал Анне.

— Узнаете?

Из багетовой рамки смотрела девочка с пышными локонами и внимательными синими глазами.

— Это же я, — смущенно взглянула на Калиновского Анна.

— Мне удивительно легко удался этот портрет. Считаю его своей наилучшей работой, берегу. Я часто вспоминаю вас, — солгал Калиновский.

Анна промолчала.

— Пан Людвиг, Аннусе сейчас очень трудно. Все наши надежды на вас…

Калиновский опустился в кресло. После маленькой паузы он сочувственно вздохнул.

— К величайшему сожалению, должен сообщить вам неутешительную новость. Пана Ярослава Ясинского, точнее Руденко-Ясинского здесь судить не будут. Видно русские агенты секретной службы выследили его. И русский царь обратился к нашему добрейшему цесарю Францу-Иосифу с просьбой обменять Руденко-Ясинского на австрийского шпиона, заточенного в Варшавской цитадели. Цесарь согласился. Обмен состоялся в Варшаве, но сперва Руденко-Ясинского приказано увезти в Вену.

— Езус-Мария! Это самое худшее, что можно было ожидать! — воскликнула пани Барбара.

— Вы знаете, в чем его обвиняют? Что его ждет в России? — испуганно спросила Анна.

Во время обыска на одной конспиративной квартире, принадлежащей «Южнороссийскому союзу рабочих», целью которого было свержение царской власти путем социальной революции, был арестован подданный его императорского величества типографский наборщик Ярослав Данилович Руденко. Во время препровождения в полицию Руденко убил жандарма и скрылся.

— Это неправда! Он не убивал! — запротестовала Анна. — Все произошло случайно. Ярослав шел к своему товарищу. Вдруг он увидел, что кто-то выпрыгнул из окна, и узнал товарища, который от кого-то спасался бегством. А в следующую минуту Ярослав уже очутился рядом с жандармом, целившимся в беглеца. Ярослав схватил жандарма за руку… В это время револьвер выстрелил… А провокатор донес, якобы убийца — Ярослав…

— Это объяснение пана Руденко-Ясинского, — улыбнулся

Калиновский. — А царские власти считают иначе. Вы ведь знаете, что составление дурных репутаций — наивысшее удовольствие для мерзавцев! И, надо сказать, в России есть на это большие мастера. О, сколько они перевешали наших польских патриотов…

— Разве только польских? — скорбно прошептала пани Барбара.

— А относительно того, — продолжал Калиновский, — что его ждет, скажу: в лучшем случае — пожизненная каторга в Сибири, а в худшем… Вам хорошо известно, что русские власти сурово карают политических преступников, а сообщение царской жандармерии, как я уже сказал, свидетельствует, что Руденко-Ясинского обвиняют в политическом терроре…

Во время разговора Калиновский наблюдал, какое впечатление производят его слова на Анну. От него не укрылось дрожание ее бледных губ, немое отчаяние в отливающих синим бархатом глазах. Она, казалось, сразу постарела от горя. Но вот она медленно выпрямилась, лицо стало суровым.

— Я последую за моим мужем в Сибирь, — решительно сказала она.

Пани Барбара все время опасалась какого-нибудь необдуманного поступка дочери, по гром с ясного неба не напугал бы ее так, как эти слова.

— Что ты говоришь, Анна! Подумай!

— Да, мама, иначе поступить я не могу. Я пойду за моим мужем и разделю с ним его участь, — твердо ответила Анна.

— Ты забываешь, что мне пришлось покинуть с тобой город, где ты родилась. Забываешь, кто был твой отец. А ты думаешь, что царь забыл об этом? — Голос пани Барбары дрогнул. — Дитя мое, порыв твой благороден, но не благоразумен. Когда ты появишься в России с Ярославом, это может навлечь новую беду на него. Там, в России, еще слишком свежа память о польском восстании и о роли в нем твоих отца и дяди…

Пани Барбара боялась, что дочь неверно поймет ее, расценит эти слова как материнский страх перед одиночеством, и обратилась к адвокату:

— Возможно, я ошибаюсь, пан Людвиг?

— Пани Анна, ваши намерения достойны глубочайшего уважения. Счастлив тот, кто имеет такого преданного друга. Конечно, с любимым и Сибирь