.
– Ушёл. Журнал изменился – повернулся лицом к потребителю, а мне неохота писать про то, как правильно выбрать ботинки. Я их лучше тебе отдам… Поэтому сейчас сижу и книгу пишу. Угадай, про что.
– Ну?
– Про феминизм.
– О-о. Страшное дело. Мой… не знаю уж, кем он там мне приходится, – в общем, муж сестры моей жены… Это кто?
– Да пес его знает, я тоже никогда не понимал всех этих деревенских кличек – «шурин-деверь-сват-кум»… Ну и чего он?
– Фамилия его Г-ров, только ты не пиши фамилию, я тебя умоляю. Он известный в Америке учёный-биолог, работает по проблеме рака.
– Это у которого были судебные проблемы с соседями из-за того, что он забыл газон возле дома постричь?
– Да. Но это давно было. А вот недавно он опять в историю влип. По своей европейской привычке сделал комплимент одной коллеге – назвал её красивой. А эта тварь оказалась феминисткой и подала на Г-рова в суд. Типа обиделась.
– Вот сука!
– Не то слово! Бедный Г-ров как ни извинялся, как ни говорил, что вовсе не то имел в виду, что вовсе она не красивая, а, напротив, страшная… Ничего не помогло – присудили ему штраф, и ещё на адвокатов потратился.
…Потом мы сидели на кухне, жрали мясо, как все дикие самцы, запивали его вином агрессивного красного цвета и продолжали сексистские разговоры.
– Как ты думаешь, – спросил меня Бен. – Отчего эти феминистки такие осатанелые?
– У них проблемы гормонального и интеллектуального плана.
Но к гормональным проблемам я перейду в четвёртой части книги, а мы сейчас пока что находимся в третьей. Не гони лошадей, наливай…
Два озверевших от женской крови насильника-угнетателя сидели, попивая винцо, а в небе над ними летали Туполевы и Илюшины; с потолка светил нитью накаливания эдисон; на электрической
плите грел пищу фарадей; рядом на стенке, ожидая вызова, висел белл; под окном ждал своего хозяина форд с дизелем; гдето за стенкой чуть слышно играл моцарта трёхпрограммный маркони; в шкафу среди прочих висело старое платье жены а-ля версаче, отстроченное зингером; в морозильнике линде ждала своего часа запотевшая бутылка Менделеева; на табуретке рядом лежал первопечатник Фёдоров; за окошком радовался потеплению цельсий… Весь мир, куда ни глянь, был наполнен насилием и угнетением. И всё, всё, что напридумывали насильники, было направлено исключительно на одно – на угнетение женщин. Даже стиральные и посудомоечные машины. Даже профеминистические законы, принятые патриархальными угнетателями в последние десятилетия, и те были направлены целиком на скрытое угнетение женщин.
…Доколе стонать им под тяжким игом?!..
Уже прощаясь и выходя с детскими ботиночками на лестничную клетку, угнетатель, изверг, раздувшийся от женской крови суперклоп, садист и насильник Бен указал пальцем на перила лестничной клетки.
– О, мои профили!
Дело в том, что Бен – один из восемнадцати самых известных в России калибровщиков валков на станах горячей прокатки. Кругом, куда ни глянь, вы можете увидеть его работу – по калибрам, которые он рассчитывает, производится арматура, уголок, строительный швеллер, лифтовая направляющая в лифтовой шахте вашего дома…
– Вот, – Бен огладил пальцами квадратные в сечении, тонкие прутки, идущие вдоль лестницы. – Чувствую, калибры на валках уже немного сработались – радиус закругления гуляет.
– А как ты отличаешь свой квадрат от прокатанного на другом заводе?
– Квадрат катают ещё на Магнитке, например. Но магнитогорцы делают квадрат с острыми углами – это их фирменный знак. А я решил задать радиус, потому что профиль с радиусом легче потом приваривается… Вот это тоже, кстати, мой профиль, – Бен
также любовно огладил рукой более толстый квадратный пруток, идущий перпендикулярно ступенькам и улыбнулся. – Тоже с радиусом.
…Доколе, спрашивается?!..
Весь мир насилья мы разрушим!
Продолжаем… Не только науку и язык, но и всё современное искусство нужно подвергнуть коренной ревизии, ибо оно, будучи порождением Патриархата, является лишь сублиматом, то есть выражает «задыхающийся кровожадный гнев насильника, неспособного осуществить своё намерение».
…В одном из американских университетов женщину, преподавателя английского языка, изза недостатка места в главном корпусе перевели в соседний – корпус искусств. В новой аудитории среди прочих висела репродукция знаменитой картины Гойи «Обнаженная Маха». Училка английского была молодая, свежеиспечённая. А картина висела там уже 40 лет. Преподавательница, увидевшая эдакую непристойность, потребовала от руководства удалить «сексистскую» картину. Надо отдать руководству колледжа должное: какое-то время оно сопротивлялось, феминистке предлагали компромисс, – например, повесить рядом какого-нибудь голого мужика.
Но феминистка обратилась в «ревком» – комитет Заботы о женщинах, и председательша комитета выдала следующее заключение, послужившее для администрации школы прямым идеологическим приказом: «Эти и подобные старые картины служили раньше, когда еще не было „Плейбоя“, в качестве порнографии. И я не думаю, что наше общество может мириться с изображениями, подобными этим».
И американское общество – уже практически полностью феминизированное, – конечно, не потерпело. Картина была снята. Идеология победила «неправильное» искусство. И не только искусство…
Из-за того, что семья, по мнению социал-феминисток, также есть явление реакционное, искусственное, придуманное мужчинами, брак должен быть разрушен. Или, во всяком случае, в нём не должно
