неотесан и изобилует теми “управляемыми случайностями” кисти, которые воплощают удивительную “бессмысленность” самой природы.
С самого начала учителя Дзэн выражали явное пристрастие к кратким афористическим стихотворениям – лаконичным и прямым, как их собственные ответы на вопросы о буддизме. Многие из этих стихов, подобно тем, что мы цитировали из Дзэнрин Кушу, содержат прямое указание на Дзэн и его принципы. Однако точно так же, как возглас Дун-шаня “Три фунта льна” был полон Дзэн, но не описывал его, так и в поэзии наиболее впечатляют те дзэнские стихотворения, которые “ничего не говорят”, то есть не являются философским комментарием к жизни. Один монах спросил Фэн Сюэ: “Когда и речь, и молчание одинаково недопустимы, как пройти, не совершив ошибки?” Учитель ответил:
Никогда не забуду Кьянзу в марте – Крик куропатки в зарослях благоухающих цветов! {11-24}
Здесь, как в живописи, взят момент живой жизни в его “таковости” – как жаль, что приходится прибегать к такому слову – и наставники любили цитировать такое двустишие или четверостишие из классической китайской поэзии, которые больше ничего и не выражали.
Обычай использовать строчки из старой китайской поэзии для создания песен также был популярен в литературных кругах, и в начале XI века Фудзивара Кинто составил антологию из таких отрывков и из кратких японских стихотворений вака. Он назвал ее Роэйсю, или Собрание ясных песен. Здесь сказывается то же художественное видение мира, что и в картинах Ма Юаня или My Ци, где пустое пространство оживляется несколькими взмахами кисти. В поэзии таким пустым пространством является тишина, которой требует и которую создает двустишие – безмолвие ума, а в действительности ощущается чувство, которое оно вызывает – и тем сильнее, чем короче оно выражено.
К XVII столетию японская литература довела эту “бессловесную” поэзию до совершенства
в хайку, – стихотворении, состоящем всего из 17 слогов, которое как бы оставляет тему, едва успев ее коснуться. Читателю не-японцу хайку часто кажется лишь началом стихотворения, или даже его заглавием, и никакой перевод не в силах передать впечатления, производимого его звучанием и ритмом. Как правило, перевод передает только образ – но и это немало. Встречаются, конечно, и напыщенные хайку, подобные японским картинам на дешевых лаковых подносах, изготовленных на экспорт. Хорошее же хайку – и об этом должен помнить слушатель не-японец – подобно камешку, брошенному в заводь ума слушателя: оно вызывает ассоциации в зависимости от богатства его собственной памяти. Хайку приглашает слушателя к соучастию и к сотворчеству, а не ошеломляет его, вызывая восхищение красующимся поэтом.
Развитие хайку было в основном заслугой Басё (1643-1694), чье чувство Дзэн испытывало потребность выразиться в поэзии совершенно в духе у-ши – “ничего особенного”. “Написать хайку, – говорил он, – может только пятилетний ребенок”. И стихам Басё присуща та же вдохновенная объективность, что и удивлению, выраженному ребенком. Они возвращают нас к тому чувству мира, которое рождалось в нас, когда мир впервые вставал перед нашим изумленным взором:
кими xu таке Еки моно мизеру Юкимароге!
Зажги поскорее огонь, Что я тебе покажу – Огромный снежный ком! [84]
Басё писал свои хайку самым простым разговорным языком, и поэтому, естественно, избегал изысканных и сугубо ученых выражений. Он создал стиль, позволивший обыкновенным людям стать поэтами. Его современник Банкей сделал то же по отношению к Дзэн, ибо, как сказано в одном из стихотворений дока Иккю:
Все, что противоречит Уму и воле обыкновенных людей, Нарушает человеческие законы И Закон Будды. {17}
Это высказывание в духе Нань Цзюаня, который говорил: “Ум обыкновенного человека и
есть Дао”. Здесь слово “обыкновенный” скорее обозначает “чисто человеческий”, чем просто “вульгарный”. Именно поэтому семнадцатый век явился свидетелем популярности атмосферы Дзэн в Японии, охватившей всех, начиная от монахов и самураев и кончая крестьянами и ремесленниками.
Подлинное настроение хайку “выдает себя” в одном стихотворении Басё, которое, однако, говорит чуть-чуть больше, чем положено истинному хайку:
Как благороден тот, Кто не скажет при вспышке молнии “Вот она – наша жизнь!”. {105}.
Ибо хайку видит жизнь в ее “таковости”, без пояснений, – мировосприятие, которое по-японски называется соно-мама – “так как есть”, или “просто так”.
Сорняки на рисовом поле Вырваны и лежат просто так – Удобрение!
В Дзэн человек не обладает иным умом, кроме того, каким он сейчас знает и видит – и это почти выражено в хайку Гочики:
Долгая ночь. Звук воды говорит О чем я думаю.
Или с еще большей непосредственностью:
Звезды, в пруду. Снова зимний ливень поднял рябь на воде.
В стихах хайку и вака, может быть, яснее, чем в живописи, выступает тонкое различие между четырьмя типами настроения: саби, ваби, аваре юген. Тихое и трепетное одиночество саби ясно выражено в стихотворении:
На голой ветке Уселся ворон. Осенний вечер. {105}
Менее очевидно, и потому более глубоко оно в таком хайку:
Вечерний ветерок, Укутывает водой Ноги цапли.
Или:
В темном лесу Упала с ветки ягода – Всплеск воды.
Саби – это одиночество в буддийском смысле слова как непривязанность и способность видеть, что все происходит “само собой”, в чудесной спонтанности. С этим настроением связано чувство глубокого, бесконечного покоя, которое вызывает, например, длительный снегопад, мягко окутывающий все звуки, слой за слоем.
