Читалка - Полынь-трава

Роман, нарядных людей?

— Мало! — сказал он твердо. — Больше издали.

— Ну вот. Оттого вам всякое чучело и кажется нарядным.

— Не знаю, — ответил засерьезневший Роман, — для меня вы всегда будете нарядная и чудесная…

Улыбка спугнутым зайчиком слетела с губ девушки. Она опустила глаза и взяла портфелик.

— Вы очень славный, Роман! Но не говорите комплиментов. Ни мне, ни вам они — не к лицу Я когда-то наслушалась их слишком много, и вот почему я здесь, — она ткнула рукой в надпись «ГУБКОМ», — вам же не нужно учиться ни слушать, ни говорить их.

— Простите, я не буду, товарищ Анна Николаевна, — виновато-детски протянул курсант, таща у нее из рук портфель.

— И не называйте вы меня так смешно: «Товарищ Анна Николаевна». Или товарищ Белоклинская, или товарищ Аня, или Анна Николаевна… Вы куда идете?

— Я? А право не знаю… Взял увольнительную записку из школы и слоняюсь. Думал на картины пойти. Сегодня в гарнизонном клубе кино показывают.

— А хотите со мной пойти?

— Куда?

— Куда? В райклуб. Там сегодня доклад по истории женского движения.

— А читает кто?

— Я!

Роман вздохнул, покраснел и быстро, как будто прыгая в воду, выпалил:

— Хорошо! Пойду!

Товарищ Белоклинская незаметно улыбнулась. «Совсем прозрачный», — подумала она и сказала вслух:

— А пока до вечера приглашаю вас к себе. В комнате хоть и холодно, а все же лучше, чем под дождем бродить. Ну, давайте руку.

Роман неловко взял товарища Аню под локоть и зашагал, таща ее за собой и шлепая сапогами по лужам.

VIII

В низкий квадрат двери Роман еле протискался, увязив рукоять шашки в дверной ручке. Погрохал сапогами по полу, отряхая воду, осмотрелся радостно возбужденными глазами и вдруг бухнул, распрямив плечи:

— Последний раз, значит, я в вашем замке. Послезавтра едем, всей школой, как есть. Отправляют отдельной частью. Здорово?

Товарищ Белоклинская повернулась к нему. Снятая шапочка осталась у нее в руке.

— Что? Куда едете? Куда вас отправляют?

Роман цепко

схватил ее за руку.

— Как куда? Разве ж вы не знали? Против генералья, на фронт!

Почувствовал в своем тяжелом пожатии мгновенную дрожь зашершавевшей на морозах ладони.

— И вы ничего мне не сказали раньше? Только теперь вспомнили?

Роман внимательно посмотрел в лицо Белоклинской, выпустил руку и отвел взгляд.

— Разве вам, товарищ Аня… неприятно? — сказал он с трудом и внезапно коротко задышав.

Товарищ Аня молчала и глядела с напряжением на круглый лоб курсанта, над которым вихрились темно-русые волосы.

«Как лепестки хризантем», — подумала почему-то она, на мгновение вспомнив прошлое, покрывшееся пылью в питерской просторной квартире.

— Разве неприятно? — как сквозь сон повторился настойчивый вопрос.

— Нет… Почему неприятно? Отчего вам пришло это в голову? — спросила она с усилием.

— Да так… Рука у вас дрогнула, — еще тише и смущеннее ответил курсант.

— Рука? Пустяки, — улыбнулась Аня, справившись наконец со странным волнением. — Я, должно быть, простудилась в этой беготне. Последние дни лихорадит. Нужно чаю выпить. Потрудитесь-ка, Роман. Разожгите буржуйку, поставьте чайник, будьте хозяином.

— Вам поберечься надо, отдохнуть, товарищ Аня. Так вы свалитесь совсем, — сказал ласково курсант» снимая шашку и расстегивая шинель.

Услыхал в ответ печальный смех.

— Отдохнуть?.. Что вы, Роман? С луны свалились? Зачем говорите наивности? Сами знаете, что ни мне, ни вам, никому не дадут, да и нельзя отдыхать. Вы согласились бы сейчас отдыхать?

Он улыбнулся и широко вобрал воздух грудью.

— А мне зачем отдыхать? Я здоров, как бугай. Мне только свежего воздуха давай, — на фронте надышусь вволю.

Нагнулся к печке, чиркнул завонявшую серой спичку, зажег щепки, и, пока возился с растопкой, Аня следила сторожко за уверенными взмашистыми движениями жилистых рук, за гнувшейся, натягивая гимнастерку, круглой туго-налитой спиной, и по телу у нее разливалась теплая подымающая тревога.

«Такой родной, милый, простой», — подумала она, сама не заметив,

и испугалась незваных мыслей.

Печка разгорелась.

Роман встал, сел твердо, как в седло, на придвинутый табурет.

— Так, — сказал он, помолчав, — значит, послезавтра прощай город, прощай тихая доля. Повоюем за советскую напоследях. Только вот странно мне, — как же это я вас не увижу, товарищ Аня?..

Сказал он это совсем просто, видно, от самой глубины своей, с недоуменной жалобой, но Аня вздрогнула.

И, чтобы прогнать ненужное, страшившее, неотвязное, сунула руки в кармашки куртки, плотней уселась на кровати, постучала о пол захолодевшими ногами.

— Роман… Мне нужно с вами поговорить. Об одной вещи… Может быть, глупо это, остатки моей прежней закваски, а может быть потому, что я женщина, простая, смешная женщина, и говорит за меня женское, всегда тревожное сердце.

Курсант поднял голову, кольнул внимательным взглядом. Лицо его, от подбородка ко лбу, залила медленная кирпичная краска, дыхание отяжелело.

«Глупый, — подумала товарищ Белоклинская, — он совсем не понял».

Ей стало горячо и весело.

— Вы не бойтесь. Ничего необыкновенного. Вы знаете, Роман, что у меня там, за фронтом, у белых, отец? Да, знаете? Ну вот! Но кроме отца там еще брат, Сева. Ему только девятнадцать лет. Отец мне совершенно безразличен. Он сам избрал судьбу и сам за себя ответит. Но брат, брат — мальчик. Он вырос в обстановке нашего ледяного дома, под жесткой рукой отца, с детства начиненный военщиной, монархизмом, идеями величия империи. Но он умный мальчик. На днях я получила от него письмо. По письму увидела, что у него есть сомнения в правоте дела отца. Мне хочется спасти его. Я не хочу этой крови… Помогите мне, Роман!

Курсант внимательно смотрел на свои руки, лежащие на коленях.

— А чем же я могу помочь, товарищ Аня? Как помочь?

— Право, я сама не знаю. Я чувствую, что говорю глупости. Но это меня мучит третий день. Вы идете на фронт… Может быть… если он попадется в ваши руки, — бывают всякие случаи, — оставьте ему жизнь. Когда он будет здесь, он станет нашим…