Читалка - Учение дона Хуана

белизной, а не чернотой, как мы ночью. Это указание времени помещает твоих последних эмиссаров в конец дня. Они позовут тебя, и когда они пролетят над твоей головой, они будут серебристо-белыми. Ты увидишь их блестящими на небе. И это будет означать, что твое время пришло. Это будет означать, что ты умрешь и сам станешь вороной.

— А что, если я увижу их утром?

— Ты не увидишь их утром.

— Но вороны летают каждый день.

— Не твои эмиссары, дурень.

— А как насчет твоих эмиссаров, дон Хуан?

— Мои придут утром. Их будет трое. Мой бенефактор говорил мне, что можно криком отогнать их, превратить их в черных, если не хочешь умирать. Но теперь я знаю, что этого делать нельзя. Мой бенефактор был одарен в смысле крика, и в смысле всего, что относится к «траве дьявола». Я знаю, что дымок другой потому, что он не имеет страсти. Он честен. Когда твои серебряные эмиссары придут за тобой, то нет нужды кричать на них, — просто лети вместе с ними, как ты уже сделал. После того, как они возьмут тебя с собой, они изменят направление, и их будет четверо, улетевших прочь.

Суббота, 10 апреля 1965 года.

Я испытывал короткие всплески несвязаности, мелких состояний необычной реальности. Один элемент галлюциногенного опыта с грибыми вновь и вновь возвращался мне на ум. Это мягкая темная масса булавочных отверстий. Я продолжал визуализировать их как масляный пузырь, который начинает затягивать меня в свой центр. Это было, как будто центр открывается и заглатывает меня. И на очень короткие моменты я испытывал что-то, напоминающее состояние необычной реальности. В результате этого я страдал от моментов глубокого возбуждения, нетерпения и неудобства. Я желал скорее прийти к концу экспериментов, как только они начнутся.

Сегодня я поговорил об этом состоянии с доном Хуаном. Я спросил его совета. Ему, казалось, не было до этого дела, и он велел мне не обращать внимания на эти опытные ощущения потому, что они бессмысленны и не имеют никакой

ценности. Он сказал, что единственные опытные впечатления, которые стоят моих усилий и внимания, будут те, в которых я увижу ворону. Любой другой вид «виденья» будет просто продуктом моих страхов. Он напомнил мне вновь, что для того, чтобы участвовать в дымке, необходимо вести сильную спокойную жизнь. Лично я, казалось, достиг опасного порога. Я сказал ему, что не могу идти дальше. Что-то было действительно пугающим с этими дымками.

Перебирая картины, которые я помнил из моего галлюциногенного опыта, я пришел к неизбежному заключению, что я видел мир, который был каким-то образом структурно отличным от обычного видения. В других состояниях необычной реальности, которые я прошел, формы и картины, которые я видел, всегда были в границах моего обычного визуального восприятия. Но ощущение виденья под влиянием галлюциногенного дымка было не таким же.

Все, что я видел, было передо мной в прямой линии зрения. Ничего не было сверху или под линией зрения. Каждая картина имела раздражающую плоскость, и однако же, несмотря на это, большую глубину. Может быть, было более точным сказать, что картины были конгломератом невероятно ясных деталей, помещенных в поле другого цвета. Свет в поле двигался, создавая эффект вращения.

После того, как я старался и напрягался вспомнить, я был вынужден сказать серию аналогий того, чтобы понять то, что я видел. Лицо дона Хуана, например, выглядело так, как если бы он был погружен в воду. Вода, казалось, двигалась в непрерывном потоке через его лицо и волосы. Она так увеличивала их, что я мог видеть каждую пору в его коже или каждый волосок на его голове, когда я фокусировал на этом свое внимание. С другой стороны, я видел массы материи, которые были плоскими и полными углов и краев, но не двигались потому, что в свете, который исходил из них, не было флуктуации.

Я спросил дона Хуана, что это были за вещи, которые я видел. Он сказал, что, поскольку это был первый раз, когда я видел, как ворона, предметы были неясными или неважными,

и что позднее, с практикой, я смогу узнавать все. Я снова поднял вопрос различий, которые я заметил в движении света.

— Вещи, которые живы, — сказал он, — двигаются внутри, и ворона может легко видеть, когда что-либо мертвое или готово умереть, потому что движение останавливается или замедляется вплоть до полной остановки. Ворона может также сказать, когда что-либо движется очень быстро, и по этому признаку ворона может сказать, когда что-либо двигается не так, как надо.

— Но что это значит, когда что-либо движется слишком быстро или не так, как надо?

— Это означает, что ворона может фактически сказать, чего следует избегать, а чего искать. Когда что-нибудь двигается слишком быстро внутри, это означает, что оно готово яростно взорваться или прыгнуть вперед, и ворона будет избегать этого. Когда оно внутри двигается так, как надо, это приятное зрелище, и ворона будет искать его.

— Камни двигаются внутри?

— Нет. Ни камни, ни мертвые животные, ни мертвые деревья, но на них приятно смотреть. Вот поэтому вороны кружатся над мертвыми телами. Им нравится смотреть на них. Ни один свет не движется внутри их.

— Но когда плоть распадается, разве она не изменяется или не двигается?

— Да. Но это совсем другое движение. То, что ворона видит, это миллионы маленьких отдельных светов, двигающихся внутри плоти. Каждая из движущихся точек имеет свой собственный свет, и вот почему воронам так нравится это видеть. Это действительно незабываемое зрелище.

— Ты видел это сам, дон Хуан?

— Каждый, кто научится становиться вороной, может видеть это. Ты увидишь это сам.

В этом месте я задал дону Хуану неизбежный вопрос:

— Я действительно стал вороной? Я имею в виду: любой, кто посмотрит на меня, примет меня за обычную ворону?

— Нет, ты не можешь думать так, когда имеешь дело с силами олли. Такие вороны не имеют смысла. И однако же, чтобы стать вороной — это самое простое из всех дел. Это почти как фокус