.
– Умница моя! – воскликнул Дед, прижимая меня к груди. Его лицо было залито слезами.
– Ты молился за меня, Дед? – спросила я.
– Как мало за кого приходилось молиться. Ты поняла, что твоя гордыня чуть не погубила тебя?
– Не надо ее сейчас мучить, – сказал Хранитель, – спаслась, и ладно.
– Не спаслась, а спасена Божьей Матерью, – поправил Дед.
– Велика Ее милость к бедным людям! – воскликнул Ангел и перекрестился. Я внимательно смотрела, как это правильно делается: а вдруг еще пригодится?
– Больше нам не грозят нападения бесов? – с надеждой спросила я. – Есть еще мытарства впереди?
– Достаточно. И ни одна душа их не ми нует, пока не пройдет все от первого до последнего, – если по пути не будет низринута в ад. Только святые пролетают их насквозь. А мы прошли лишь половину, – сказал Дед. – Нам еще предстоит сражаться с бесами.
Он оказался прав. Не успела я отойти от пережитого ужаса, как на нас снова накинулись бесы, обвиняя меня в грехах гнева, ярости, злопамятства. Но тут они недобрали на меня криминала, поскольку при жизни я была особа в высшей степени легкомысленная, легко прощала обиды и скоро их забывала, а чувство юмора помогало мне во всех ссорах видеть прежде всего свою собственную вину.
Очень помог мне при этом АнгелХранитель: он предъявил им целый ворох какихто чепуховых «добрых дел», вроде получки, отданной семье скончавшегося сослуживца, или последнего рубля, который я сунула какомуто нищему. Как ни странно, такие мелочи здесь котировались. Помогло мне даже прощение грехов моего благоверного, – не разводиться же мне было! – Ангел назвал это чуть ли не смирением.
Потом мне приказали вспомнить имена людей, обидевших меня, но я думаладумала, а потом махнула рукой – не помню, да и все, и делайте со мной что
хотите! Тутто нас и пропустили.
А вот о том, что ожидало меня на следующем мытарстве, мне страшно вспомнить и по сей день.
– Впереди мытарство убийства, – объявил Ангел.
– Проскочим, – уверила я его, окрылен ная минувшими успехами. – Ейей, никого в жизни не убивала, не считая мух и кома ров.
– Могут и мух занести на твой счет, не шути с этим: случалось и такое, – нахмурил ся Дед. – За ней и вправду ничего нет? – спро сил он Ангела.
– Есть! – коротко ответил Хранитель.
Дед укоризненно взглянул на меня и взялся правой рукой за свой крест.
Навстречу нам уже выплывало очередное смрадное облако. Мрачно ухмыляющиеся бесы были обряжены в карикатурные врачебные халаты и окровавленные клеенчатые передники.
– Обвиняется в убийстве сына Александра и двух дочерей, Татьяны и Анастасии! – торжественно произнес главный бес и поднял вверх окровавленные лапы.
– Что за чушь! – завопила я. – У меня никогда не было детей!
Я не стала им объяснять, что в восемнадцать лет я сделала аборт от такого же сопливого любовника и с тех пор больше не могла иметь детей.
– Александра мы тебе сейчас представим, а Татьяна с Анастасией должны были появиться по замыслу твоего Хозяина, но ты распорядилась посвоему.
Бесы в окровавленных халатах вырвали меня из рук Ангела и Деда и поволокли кудато по туманным коридорам, глумливо приговаривая: «Сейчас сыночка увидишь, любящая мамочка! Тото обрадуешься!».
Мы оказались в большом зале с кафельными стенами и круглым бетонным бассейном посередине. Из него поднимался пар и струился сладковатый тошнотворный запах.
Я не могу и не стану описывать того ужаса, что открылся моим глазам, когда бесы подтащили меня к краю бассейна и заставили туда заглянуть.
Когда я очнулась, я увидела над собой лицо Деда. Хранитель молча стоял рядом.
– Придется еще потерпеть,
Аннушка, – шепнул Дед.
Да, это было еще не все.
– Позвольте пригласить вас, мадам, на просмотр вашей несостоявшейся жизни! – глумливо произнес бес и взмахнул окровав ленной лапой.
Перед нами возник белый экран, а на нем – красивый старинный дом на Измайловском проспекте в Питере. Когдато это был Кадетский корпус, в котором учился Лермонтов, а при советском режиме в нем открыли родильный дом с абортарием. Изображение приблизилось, и я увидела молоденькую испуганную женщину, почти девочку, жавшуюся к женщине постарше. Да, помнится, мама провожала меня на аборт. Тогда я взяла себя в руки, решительно поднялась по ступеням и вошла в широко распахнутые двери.
Но в этом фильме все было совсем не так.
«Я не стану убивать своего ребенка!» – крикнула девушка, которая была я, и бросилась прочь от страшного особняка. Мама, причитая и плача, бежала за мной: «Ты загубишь свою жизнь! Опомнись, доченька! Чутьчуть потерпеть – и ты свободна…» – но я упрямо шла прочь.
И вот на экране потекла совсем другая моя жизнь. У меня родился мальчик. Я назвала его Александром. Мой безответственный любовник вдруг обрадовался ему и взялся за ум. Мы поженились, закончили оба педагогический институт и поехали по распределению преподавать в провинциальной школеинтернате. В какомто тихом городке на берегу большой реки у нас был уютный дом с садом и огородом, с котом и собакой. Мы жили спокойно и счастливо, у нас родились еще две девочкипогодки, Танечка и Настенька. Сын Саша вырос, уверовал в Бога и стал священником, отцом Александром. В этой другой жизни мама жила с нами и нянчила вначале моих детей, а потом и внуков: Саша женился на милой спокойной девушке, у них появилось четверо детей, два мальчика и две девочки. Постепенно мы все, включая маму, стали верующими под влиянием Сашеньки.
Мама была здорова.
Фильм остановился на кадре, где вся семья пьет вечерний чай за большим круглым столом, а за нами на стене
