Читалка - Записки командира штрафбата

который объявил, что немцы вот-вот зайдут с тыла к ним и конец! Оставив Воронова на месте на связи, по которой он вызывал артиллерию, мы с сержантом, с резервной ротой, бросились в лес. Налетели на фрицев с тыла, автоматы наши работали бешено.

Не ожидавшие грозного «ура» у себя за спиной, фрицы, не отвечая на стрельбу, бежали в глубину рощи к Шелони. Батальон занял круговую оборону.

Бой длился до утра. На рассвете мы не обнаружили немцев на нашей стороне реки, они бежали на ту сторону, поливая наши позиции, если можно было назвать таковыми канавы в сугробах, огнем из минометов и пулеметов. Потом все стихло. И вдруг заработали наши батареи, накрыв позиции противника сплошным огнем: это была уже работа Воронова, он оказался опытным артиллеристом и дал точную корректировку батареям.

Вернулся к танку, к штабу полка. Связист передал Воронову приказ Артюшенко: «Воронову и Сукневу — быть в корпусе. Комполка Попов — восстановлен».

Ну и комедия!..

Мы, Воронов и я, весело отшучиваясь, пешком возвращались в Старый Шимск, увлекаясь разговорами из фронтовой и домашней жизни. Так короче путь в десять вёрст… Часто — то дальний перелет, то недолет — взрывались снаряды, нарушая благостную лесную тишину.

Наступила ночь, а мы в пути. Голодные — хоть падай! Запасов никаких. Потом видим справа в просвете сосняка костры. Я бреду по пояс в снегу, за мной мой «старик» еле-еле передвигается. И вот мы в кругу артиллерийской части. Воронов тут свой! Отужинав и заодно позавтракав, мы в ночь двинулись дальше. Потом я потерял навсегда из виду Воронова, славнецкого офицера, с кем я мог бы отлично служить до конца войны и дружить после нее. Но, увы! Куда его направили, не знаю. Меня же — в штаб 54-й армии, а оттуда в полк, совершенно мне незнакомый…

* * *

Чем выше твой пост в армии, тем тяжелее переносится перемена мест из части в часть. Так и у меня — сорвался из 1349-го полка, приняв этот

штрафной батальон, который мне никак не светил удачами: у одного дитя семь нянек, и все командуют вразброд!..

Новый мой командир полка был Новак (или Новаковский, точно не помню) — длинный и упитанный, рыжеватый, неуклюжий и нескладный подполковник, только что призванный из тыла, с гражданки. Но вредный, упрямый, самолюбивый и безграмотный как военный, да еще в должности комполка.

Уже в составе 3-го Прибалтийского фронта мы двинулись в наступление на Сольцы, к Порхову и на Псков. Полк наш — тоже в движении. Но пока без боев. Утро. Строй моего 1-го батальона. Комполка стоит перед строем, одна пола полушубка на четверть короче другой, но он этого не замечает. Сказал что-то невразумительное. Думаю: да, с этим командиром из московских мещан мне явно не по пути. Но долг есть долг, у меня в подчинении четыре сотни солдат и офицеров, которых надо на ходу готовить к боям и беречь их жизнь. Батальон это понял и стал горой на моей стороне и по уставам и по душе.

Миновали Сольцы. Люди бегут из леса, отовсюду, встречая нас, освободителей. Обнимают, на глазах — слёзы радости!

Продвигаемся вперед круглые сутки. Впереди боевые охранения, позади обоз, полковая артиллерия, другие службы. Передо мной, а я шел впереди своего батальона (хотя была лошадь для комбата), ползут сани с большой будкой, из которой торчит железная труба и дымит. Внутри будки сиднем сидят комполка и его замполит — слащавый, лет тридцати, тоже полувоенный, с розовыми щеками и холёным лицом.

Остановка — двадцать минут. Переутомленные люди тут же ложатся на дорогу и засыпают. «Пара верховных», как уже солдаты прозвали Новака (Новаковского) и замполита, выходят по нужде и снова прячутся в будку с железной печкой, которую тянут две лошади. Будка трофейная.

Впереди, где-то южнее, но еще далеко, должен быть Порхов. Ночь. Оттуда видны зарницы огромных пожаров и глухой, будто гроза, звук взрывов: значит, там хозяйничают гитлеровцы. Отступая, они жгут наши села

и города, грабят все напропалую, в первую очередь, понятно, съестное и зимнюю одежду.

Полк идёт в ночь. Началась пурга. Большое поле. Ветер со снегом такой, что только держись на ногах! Рядом с батальоном появилась какая-то часть. Подле меня оказалась девушка с рюкзаком, сумкой с красным медицинским крестом и карабином на ремне. «Человек с ружьём»…

Узнаю её: Настя Воронина! Значит, это наш полк — 1349-й… Настя со слезами ко мне, она готова, чтобы я взял её в свой батальон санинструктором, что было вполне возможно, без команды сверху. Я понял: она всё ещё меня любит. Но сердцу не прикажешь — уважаю, обожаю, Настя, но нет любви! Она выгорела у меня в душе, её выжег огонь войны, особенно после Лелявинского «пятака»! Я мучился лёгкими, кашлял. Когда теплело от весеннего солнца, меня сбивал на ходу сон, это был туберкулез правого лёгкого, очаг, о котором я узнал только в 50-х годах…

Мы простились с Настей, прекрасной девушкой с ружьем, и навсегда… А может быть, и зря? Она была высокая, стройная, очень симпатичная светлая девушка — Настасья Воронина.

* * *

Я снова впереди батальона. Ветер. Дорога с раскатами… Будка бельмом маячит перед глазами, закрывая впереди дорогу. Тихо говорю ездовому, нашему сибиряку, ловко правящему вожжами:

— Земляк, ты на хорошем раскате сделай так, чтобы твой «дом» встал вверх дном!

Тот понял и рассмеялся:

— Будет сделано!

На одном из поворотов он разогнал и свернул лошадей так, что будка опрокинулась набок и ее пассажиры выскочили вон, все в саже, ругая на чем свет ездового. А тот только ухмылялся, поднимая будку с другими солдатами. Но будка с печкой уже занялась огнем и спустя считаные минуты сгорела. Лошадей успели вывести.

И всё равно, теперь эти «командиры» пересели на сани-розвальни, которые достали ушлые снабженцы у местных жителей. Остановка. Идущая