. Он: “Я к ней больше никогда не подойду. Она мне не дочь”.
— Я видела сон, — скорбным голосом продолжает Е. — Мой папа умер. Я его вижу в гробу. Белым. “Надо же, он не пережил смерть бабушки!” — думала про себя во сне. А ведь получается, что я внутренне отказываюсь от него! Он мне сказал: “Ты мне не дочь”, — и умер для меня. Но я же его вижу! Я растолкала мужа: “Давай с тобой поговорим!” Я боялась этого сна. У нас был праздник. Долго слушали музыку, ели торт, который я испекла... Если бы не хорошие отношения с мужем, я не знаю, что было бы.
Когда я была маленькая, он пил. Они с мамой собирались разводиться. Я его защищала. “Мама хочет с тобой разводиться, а я хочу, чтобы ты с нами жил. Пойди лечиться, папочка!” Он заплакал и сказал: “Хорошо, передай им: я согласен лечиться!” Я его так любила!
Теперь у меня только мама и муж ... и моя тревога.
— Получается, — уточняю ощущение пациенткой ситуации, — что психологически он вышел из Вашей жизни, а фактически приходится жить с ним?
Задаю вопрос о возможности снимать квартиру. Пациентка и ее муж соглашаются, что в данной ситуации это нецелесообразно. Им не приходится жить в одной комнате с родителями.
Пациентка еще раз вспоминает, как она долго разговаривала с О., прежде чем выйти за него замуж.
— Наша встреча с О. как дар судьбы. После прошлой встречи между нами теперь нет стены — между нами энергообмен. Я говорила О., что каждая ссора — маленький кирпичик, и эти кирпичики создают стену, которая может загородить... Стена, лед — все это рассеялось. Праздник был хороший: вспоминали, что в этот день я дала согласие на брак, были смотрины...
Возвращается к разговору о курении:
— Не могу я бросить сигареты. Сажусь у окошка, смотрю вдаль... Курю, ухожу в приятные мысли и успокаиваюсь. Когда восстановлюсь полностью,
тогда и брошу курить.
Я выражаю мнение, что по мере нашей дальнейшей работы тревога уменьшится, и ей будет легче оставить курение.
Пациентка заговаривает о новом направлении интересов:
— Для меня макияж — что-то вроде медитации. Люблю менять имидж: лицо, прически... Мне нравилось встречаться с О. еще и потому, что я целый час готовилась, а он меня в другой комнате ждал. Я знаю всю последовательность действий, слой за слоем, — не без удовольствия рассказывает Е. — Через два месяца, в июне, планирую пойти на курсы косметологов.
Интересуюсь, чем она еще может заниматься в свободное время. Оказывается, она может расписывать шкатулки под Палех, что подтверждает ее муж.
Пациентка еще раз возвращается к проблеме тревоги. Вспоминает, что когда училась, раза по два в месяц испытывала состояния тревоги, принимала перед сном реланиум, радедорм, а то и тизерцин.
В последние дни стали всплывать старые связи — вдруг начали объявляться знакомые, которых не видела очень давно. Я толкую это явление в положительном ключе: “Возможно, это значит, что Вы открываетесь к общению в настоящем”.
Как бы оттягивая начало работы, она продолжает рассказывать:
— Вспоминаю детство, хорошие моменты, которые были. Кое-что вспоминаю из совсем раннего возраста! Как меня раздевали и клали на весы — холодный металл. Я кричала, мне было неприятно. Старую квартиру описываю, вспоминаю, как дедушка говорил мне: “Покажи глазками, где часики”. Я показывала. “Какая умница!” Вспомню — рассмеюсь... Я оттягиваю работу, это будет очень-очень больно, — признается она и просит: — Направляйте меня.
— Ничего нет мудрее самого организма.
— Сделаю пять вдохов и выдохов, тогда начну.
Наконец я задаю инициирующий вопрос: “Что ощущаете?”
Е. физически затряслась и сообщила:
— Бьется все внутри. Овал — цилиндр... — держится за область
солнечного сплетения.
— Продолжайте наблюдать и позвольте организму успокаиваться все глубже и глубже.
— Тайфун. Смерч. Я вижу смерч, который то вверх поднимает все, то вниз. Черный вихрь. И картинки, воспоминания, боль, осколки всего неприятного — все поднимается с души и крутится, крутится, — пациентка показывает направление вращения на животе, против часовой стрелки, если смотреть снаружи. — Как бы почесывает эти места. В нем всякие душевные осколки. Главное, что не выносит наружу: крутит и обратно возвращает. Есть и проблески — что-то светлое. И блики есть. Как бы мне их отсоединить!? Чтобы он отпустил хорошее. Наполовину крутит белое, ярко-белое. — Е. закидывает голову назад. — Не отрывается это, крутится. Голову ведет по его траектории, — она начинает вращать головой по часовой стрелке. — Вот! Теперь этот вихрь разбивается на два треугольника — в один переходит белое — в тот, который внизу, у основания. Почему у меня веки дрожат? — и сама же отвечает: — Вспышки, вспышки, вспышки... Зажгло внутри. С него сходит вниз, как будто белая нарезка — срезается фигурной нарезкой и становится горячо. Белое проникает слой за слоем, кольцо за кольцом... Руки горячие стали. Жарко... В голову пошло... А вот теперь ножницами резко! — делает резкий звучный выдох, — отрезали. Теперь только черное...
— Ой, как больно! — извивается она всем телом. — Как железная пружина! — не открывая глаз, протягивает руку мужу в ожидании поддержки. — Режет меня, колет! Как бы ее вывести из меня! С острым концом... Больно.
Дрожь. Крик. Выдох. Еще выдох. Пациентка как бы обмякла.
— Она выскочила в окно, — с облегчением сообщает Е. — Только осталась боль в том месте, откуда она выходила, — показывает точку на передней брюшной стенке
