Читалка - Протоколы колдуна Стоменова

верно калякаю, хоть и непросто принять будет науку мою...

Кристо Ракшиев (рассказывает, диктофонная запись)

...Тринадцатого августа следствие неожиданно объявило перерыв. Мне позвонили домой и сказали, что на ближайшие три дня допрос отменяется. Двое из советских подполковников улетели в Москву... Наверное, ожидается какое-то распоряжение. Исход просматривался один: Стоменову – Кривошееву осталось здравствовать на этом свете считанные дни, а то и часы. В лучшем случае – пребывать в трезвом уме... В субботу, двенадцатого августа, полковник был, как обычно, спокоен и невозмутим. Может быть, он не был удовлетворен результатами того, что он делал, но, во всяком случае, живой интерес сохранял. Даже начал делать в маленьком блокнотике какие-то пометки. Насторожило меня и то, что их беседы параллельно со мной начали писать на пленку. Громоздкая система, рассчитанная на двадцать часов непрерывной записи, медленно крутила свои бобины. По завершении «сеанса» бобину снимал и пломбировал дежурный офицер. Я заволновался – это означало только то, что московское следствие избавляется от свидетеля – от меня. Воскресный звонок окончательно убедил меня в этом. Дело явно близилось к какой-то развязке. Я мучительно, раз за разом, прокручивал в голове последние дни допросов, уже перенесенных мною на бумагу, – и не находил никакой зацепки... Все как обычно, как это происходило изо дня в день. Меня лихорадило, казалось, я полностью утрачиваю даже то смутное понимание происходящего, которое у меня было… Однако в полночь мне позвонили снова и попросили прийти в понедельник как обычно.

Я: – Послушай, говорю чушь несусветную – сразу предупреждаю! Но так выходит, что по загадочным обстоятельствам допрос, на котором ты не должен был присутствовать, не состоялся. Возможно, это не случайно вышло...

Кристо (закуривая): – Тогда у меня не было таких мыслей. Я упорно держался мнения о том, что первую скрипку играет московский

следователь. Мне казалось, что он один понимает всю суть происходящего, знает конечную цель, к которой ему нужно прийти, – и идет, идет своими неведомыми тропами... Много позже я подумал о том, что ты говоришь, – ОН не хотел терять ни одного дня без меня, ЕГО слушателя. Возможно, принял какое-то решение... Об этом не скажешь по содержанию, но, черт подери, посмотри на мои писульки! Они стали другими! Я стал писать без рывков, выдавать большие объемы! (бьет кулаком по столу). Чертов мудак! Он крутил всеми нами, крутил как хотел! Травочки ему заваривают! Водичку морозят! (срывается на крик). Мемуары пишут! Что он сделал со всеми нами, а? Скажи мне! Скажи мне – ты, писака!..

Я: – Кристо! Кристо! Успокойся!..

Кристо (закрывает лицо руками и так сидит молча некоторое время, я тушу тлеющую сигарету в пепельнице, затем он, тихо...): – Прости... Не знаю, что на меня находит иногда... Раньше я тешился тем, что показывал миру фигу в кармане. Теперь же – я проклинаю этот мир, я захлебываюсь в воплях своей ненависти, которую я на него изливаю… Я не знаю, что со мной...

Я: – Мир не так уж плох...

Кристо (отнимает руки от лица, искоса смотрит на меня): – Да?.. (Закуривает). А какой он, этот твой мир? У меня два мира – тот, который у меня был, и тот, что ОН мне показал... Я не знаю, какой из этих миров правильный. И это меня убивает, убивает, Вит, понимаешь?..

Двадцатый день допроса, понедельник 14 августа 1978 года

Стоменов: – Одним из самого важного будет, Сергей Дмитрич, даже не мир этот, но то воззрение, с каким ты на мир этот смотришь. Потому как мир един, а воззрениев этих неисчислимые количества будут. Когда тебе делают больно – ты начинаешь считать, что обустройство мира крайне несправедливо и жестоко – нет, не по отношению к тебе, а вообще, само по себе... А когда тебе ничего, то и миром окружающим удовлетворяешься. Но на земле происходящее не может быть таковым,

как это ощущается тебе в минуту настоящую. Это – всего лишь чувствование твое в какую-то малую секунду, и оно не имеет к миру земному никакого правдоподобного отношения.

Послушай теперь меня, Дмитрич, – ты все еще ждешь, что ответ я тебе дам с объяснениями, пошто девчонку эту жизни лишил. Я чую, что ты меня слушаешь, я чую, что ты меня слышишь иногда, но только иногда, а то и реже будет. Что еще сказать, если сказано уже?.. Ни тебе, ни другим некоторым эта мысля покоя не дает – ведь мудер мужик, воистину мудер и говорит справно, но девку, девку-то зачем, а!? А ведь ведал я уже, Сергей Дмитрич... Слухай еще разок, коли не почуял. Не могем умереть мы смертию своею, вот так запросто, как человечишко обычный смерть заполучает. Время подходит, а смерти не предвидится: ни случай досадный жизнь не оборвет, ни хворь внезапная. Уходить во время наказанное надобно, а как уход сделать верный? Дак проводник тогда нужен в царство иное, в царство мертвое, в царство смертное. И если жизни человечишку какого лишишь с умыслом намеренным, особенно магическими средствами попользовавшись, – и станет душа умершего этого проводником тебе в Мертвое царство. Руку тебе протянет – да и с собой уведет покойно, неотвратимо. Девчуха эта для того жизни лишена была, потому как уход мне предстоит скорый, Николой наказанный да хранителями моими верными...

Следователь (глухо): – Значит, собрался все же помирать, Андрей Николаевич?

Стоменов: – Я про девку сказ веду. Али интерес потерял? Впрочем, понял иль не понял – дело твое, мне без интересности... Как говорю тебе – тысячи и тысячи мировоззрениев будет всяческих, и спор иметь за истинность свою – только зазря жизнь свою истратить, пустою ее сделать. Оттого и не переубеждаю я тебя ни в чем: хранитель сказывал – говори, вот я и разговор с тобой веду. Помнишь, что говорил: имею пряник, дак это справедливость, а не имею – тоже справедливость выходит. Убил девку я –