Читалка - Протоколы колдуна Стоменова

как, Андрюха, учуял справедливость природную?» – «Учуял, – говорю я досадливо, а сам чухаюсь, всего покусали мураши треклятые» (следователь улыбается). Дает он мне пряник медовый, видно, с ярмарки привезенный, говорит так серьезно: «Удержишь, Андрюха, если кус свой, против Федьки устоишь – так енто справедливость и есть, а коли не удержишь – так тоже справедливость выходит». – «Как же так, дядь Никола, – спрашиваю, – получается, что кус имею или не имею, а все одно по справедливости?» Только он ничего больше не сказал, а во двор меня вытолкал.

Следователь: – Ну как, не отобрал Федька пряник?

Стоменов (блаженно улыбаясь): – Не-е-а... (помолчав немного). Вроде и невелика наука будет, да только на всю оставшуюся жизнь крепко ее я запомнил. И вот еще чего сказать тебе желание имею: люди это так, для удобствов своих, магию то на Белую да Черную поделили… Магия – она магия и есть, не черная, и не белая, и не какая другая. Она ни цвету не имеет, ни добра или зла, а только лишь в силах разницу. Называющих себя магами много будет, да немногие магами являются... И если, по представлениям вашим, маг черный только черное творит – ни в жизнь ему более сильным не быть супротив того, кто и белое тоже деет. И белый без черного тоже слабоват будет...

Следователь: – И здесь выходит, что сила в противоположном?

Стоменов: – Сила в противоположном – и ты, Сергей Дмитрич, завсегда это помни. Когда инквизитеры эти (инквизиторы. – Так в тексте, примечание переводчика) неверных жгли, то и в Силу вошли великую. Чистая добродетель слабит, хотя многие людишки ей поклоны бьют. Зло исключительное слабит, даже если страх большой вокруг себя сеет. Оттого и дохтора этого, который детишек изводил по нужде необъясненной, – не только понять можно, но и в пример показать, как это делается… Зря гримасничаешь, Сергей Дмитрич, я

верно калякаю, хоть и непросто принять будет науку мою...

Кристо Ракшиев (рассказывает, диктофонная запись)

...Тринадцатого августа следствие неожиданно объявило перерыв. Мне позвонили домой и сказали, что на ближайшие три дня допрос отменяется. Двое из советских подполковников улетели в Москву... Наверное, ожидается какое-то распоряжение. Исход просматривался один: Стоменову – Кривошееву осталось здравствовать на этом свете считанные дни, а то и часы. В лучшем случае – пребывать в трезвом уме... В субботу, двенадцатого августа, полковник был, как обычно, спокоен и невозмутим. Может быть, он не был удовлетворен результатами того, что он делал, но, во всяком случае, живой интерес сохранял. Даже начал делать в маленьком блокнотике какие-то пометки. Насторожило меня и то, что их беседы параллельно со мной начали писать на пленку. Громоздкая система, рассчитанная на двадцать часов непрерывной записи, медленно крутила свои бобины. По завершении «сеанса» бобину снимал и пломбировал дежурный офицер. Я заволновался – это означало только то, что московское следствие избавляется от свидетеля – от меня. Воскресный звонок окончательно убедил меня в этом. Дело явно близилось к какой-то развязке. Я мучительно, раз за разом, прокручивал в голове последние дни допросов, уже перенесенных мною на бумагу, – и не находил никакой зацепки... Все как обычно, как это происходило изо дня в день. Меня лихорадило, казалось, я полностью утрачиваю даже то смутное понимание происходящего, которое у меня было… Однако в полночь мне позвонили снова и попросили прийти в понедельник как обычно.

Я: – Послушай, говорю чушь несусветную – сразу предупреждаю! Но так выходит, что по загадочным обстоятельствам допрос, на котором ты не должен был присутствовать, не состоялся. Возможно, это не случайно вышло...

Кристо (закуривая): – Тогда у меня не было таких мыслей. Я упорно держался мнения о том, что первую скрипку играет московский

следователь. Мне казалось, что он один понимает всю суть происходящего, знает конечную цель, к которой ему нужно прийти, – и идет, идет своими неведомыми тропами... Много позже я подумал о том, что ты говоришь, – ОН не хотел терять ни одного дня без меня, ЕГО слушателя. Возможно, принял какое-то решение... Об этом не скажешь по содержанию, но, черт подери, посмотри на мои писульки! Они стали другими! Я стал писать без рывков, выдавать большие объемы! (бьет кулаком по столу). Чертов мудак! Он крутил всеми нами, крутил как хотел! Травочки ему заваривают! Водичку морозят! (срывается на крик). Мемуары пишут! Что он сделал со всеми нами, а? Скажи мне! Скажи мне – ты, писака!..

Я: – Кристо! Кристо! Успокойся!..

Кристо (закрывает лицо руками и так сидит молча некоторое время, я тушу тлеющую сигарету в пепельнице, затем он, тихо...): – Прости... Не знаю, что на меня находит иногда... Раньше я тешился тем, что показывал миру фигу в кармане. Теперь же – я проклинаю этот мир, я захлебываюсь в воплях своей ненависти, которую я на него изливаю… Я не знаю, что со мной...

Я: – Мир не так уж плох...

Кристо (отнимает руки от лица, искоса смотрит на меня): – Да?.. (Закуривает). А какой он, этот твой мир? У меня два мира – тот, который у меня был, и тот, что ОН мне показал... Я не знаю, какой из этих миров правильный. И это меня убивает, убивает, Вит, понимаешь?..

Двадцатый день допроса, понедельник 14 августа 1978 года

Стоменов: – Одним из самого важного будет, Сергей Дмитрич, даже не мир этот, но то воззрение, с каким ты на мир этот смотришь. Потому как мир един, а воззрениев этих неисчислимые количества будут. Когда тебе делают больно – ты начинаешь считать, что обустройство мира крайне несправедливо и жестоко – нет, не по отношению к тебе, а вообще, само по себе... А когда тебе ничего, то и миром окружающим удовлетворяешься. Но на земле происходящее не может быть таковым,