Читалка - Аферистка. Дело Тимошенко

колонии. Далее следуют свободно разбросанные по территории здания и, наконец, блок, увенчанный колючей проволокой широкой тюремной стены.

Подполковник проводит меня через ворота, потом следует процедура осмотра, которая мне известна еще по Киеву. Только на этот раз ее проводит женщина, которая заносит мои паспортные данные в свою записную книжку. Всё, за исключением камеры и ноутбука, я должен сдать.

Мы сразу же входим во внутренний двор, где женщины в синих комбинезонах стоят на солнце. Как только они видят офицера в моей компании — а это заместитель начальника, как я позже узнал, — в их рядах начинается движение. Женщины выстраиваются и демонстративно поворачиваются к нам спинами. Причину такого поведения очень скоро я также узнаю от сокамерников Тимошенко. Вряд ли кто-то хочет быть сфотографированным. Например, Таня, учительница, говорит, что ее семья не знает, что она здесь. Понятно, что для нее это неприятно. Как только я с камерой заворачиваю за угол, женщины бросаются врассыпную, как серебристые рыбки, если на их убежище направить свет. Только немногие, к которым я обращаюсь с вопросом, можно ли их сфотографировать, соглашаются. Возможно, они поставили крест на жизни вне тюрьмы. Самой старшей заключенной 69 лет, на ее совести смерть мужа и обоих сыновей. Она их зарезала в пьяном угаре во время просмотра телевизора. Вероятно, это было местью за угнетения и унижения, длящиеся всю жизнь. Стала ли она лучше?

Мы быстро идем по диагонали через двор в покрашенное в светло-зеленый цвет здание. Там находится руководитель учреждения. Полковник — загорелый мужчина, который уже 27 лет работает в местах лишения свободы. Всего через 3 года все закончится, и он уйдет в отставку, на пенсию, говорит он. Первушкин приветливый и непосредственный мужчина. Когда он наклоняется вперед над своим столом, то можно увидеть, как на золотой цепочке у него на груди блестит крест. Во встроенных шкафах за ним стоят инструкции и законы, одинаковые переплеты которых образуют позолоченную

стенку в метр длиной. Ничего личного. Перпендикулярно к его письменному столу стоит еще один стол с пятью стульями. Очевидно, здесь проводятся служебные совещания в узком кругу.

За этим столом позже одна за другой напротив меня будут сидеть Ирина и Таня. Они некоторое время провели свое заключение в камере с Юлией Тимошенко, пока ее не перевели в больницу. Обе, говорю я, забегая наперед, совсем не разговорчивы. Обе, говорят, были осуждены за «финансовые махинации», а что под этим следует понимать — мошенничество, уклонение от уплаты налогов, кражу с изнасилованием? — это остается загадкой. Ирина, которой почти 30 лет, накрасилась на встречу по полной программе. Она разговаривала с Юлей только о моде и о косметике, на большее не оставалось времени. В конце концов, она, в отличие от своей сокамерницы, в течение дня работала в швейной мастерской.

Колония

Тимошенко, однако, жаловалась на обеих своих соседок, что они наполняют камеру табачным дымом и ей из-за этого становится трудно дышать.

Даже Таня, учительница лет сорока, заметно сдерживалась от распространения информации. Сложно сказать, может, они обе слишком часто разговаривали на эти же темы с такими людьми, как я, поэтому уже и не придают значения тому, что постоянно рассказывают одни и те же истории. Может быть, они себя прикрывали для того, чтобы позже — если «кто-то другой придет» — не привлекаться к ответственности за то, что сказали что-то недозволенное. С такой же осторожностью они не говорили ничего положительного о выдающейся сокамернице, поскольку даже если вообще и было что сказать, то Первушкин находился тут же в комнате. Они, несомненно, уже ничего больше и ничего другого не рассказали бы, поэтому я подошел к нему к двери. Они, очевидно, хотят, чтобы их оставили в покое. И не хотят стать частью падения Тимошенко. Им безразлично, как это произойдет.

Первушкин читает вводную лекцию о колонии, которая была основана в 1927 году. Когда я ему сказал, что я уже посетил музей при его высшей

служебной инстанции в Киеве, он с нескрываемой гордостью отметил, что именно они разрабатывали концепцию музея. Здесь, в Харькове, историю этого учреждения начали впервые документировать. Кроме того, для него важно было отметить то, что его начальник уже делает в Киеве, — это переподчинение мест лишения свободы от Министерства внутренних дел Министерству юстиции в соответствии с договоренностями с Европейским союзом. Я тоже слышу это не в первый раз: учреждения не получают достаточного финансирования, поэтому и будут проведены изменения. Конечно, не для того, чтобы они только могли покрывать эксплуатационные расходы на собственное содержание, но также затем, чтобы трудоустроить заключенных и дать им возможность самим для себя зарабатывать деньги. Для того чтобы на них они могли приобрести в магазине, который мы затем тоже посетим, например, продукты питания, косметику и другие вещи.

Женщина в униформе, занявшая место рядом с адъютантом на стульях у стены, выразительно кивает, когда слышит ключевые слова: занятость и воспитание. Это, как я узнал, доктор Оксана Кошлиц, психолог женской колонии, на погонах которой сияют две звезды.

Учреждение, продолжает полковник свой рассказ, причем его детальные объяснения прерываются случайными звонками на мобильный телефон, состоит из трех зон. Первую, за пределами самой тюрьмы, я уже прошел. Там, они называет ее «зоной социальной реабилитации», размещаются только те женщины, которые в городе работали: кто на бетонном заводе, кто на деревоперерабатывающем комбинате, кто на малярных заводах и подобных частных и государственных предприятиях. Внутри закрытой тюрьмы есть еще две зоны, одна с относительно минимальным уровнем безопасности и одна для женщин, которые приговорены к пожизненному заключению. Сейчас таких женщин в колонии 21. В целом, сейчас здесь около тысячи осужденных, а в советские времена было в три раза больше. Позже мы также посетим общую комнату. Там, где сегодня стоит диван, раньше находились двухъярусные кровати, —